Неточные совпадения
Но дамы, кажется, не
хотели оставить его так скоро; каждая внутренне решилась употребить всевозможные орудия, столь опасные для сердец наших, и пустить в ход все, что
было лучшего.
Чичиков, со своей стороны,
был очень рад, что поселился на время у такого мирного и смирного хозяина. Цыганская жизнь ему надоела. Приотдохнуть,
хотя на месяц, в прекрасной деревне, в виду полей и начинавшейся весны, полезно
было даже и в геморроидальном отношении. Трудно
было найти
лучший уголок для отдохновения. Весна убрала его красотой несказанной. Что яркости в зелени! Что свежести в воздухе! Что птичьего крику в садах! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и
пела, как будто новорожденная.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я
хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны
были торжествовать… Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?
Грустно видеть, когда юноша теряет
лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие,
хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими…
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на
лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно
было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто
хотел слово вымолвить.
― Это мой искренний, едва ли не
лучший друг, ― сказал он Вронскому. ― Ты для меня тоже еще более близок и дорог. И я
хочу и знаю, что вы должны
быть дружны и близки, потому что вы оба хорошие люди.
— Я
хочу сказать, что в мой рот впихнули улей и сад.
Будьте счастливы, капитан. И пусть счастлива
будет та, которую
лучшим грузом я назову,
лучшим призом «Секрета»!
— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни
есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни
есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не
хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
Раз случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен
был в своих
лучших чувствах, увидав Лизавету, и
хотя понял, что это «юродивая», как и доложили ему, но все-таки поставил на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а потому чтобы сего впредь не
было.
И
хотя бы мы
были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье — все равно не забывайте никогда, как нам
было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику, может
быть,
лучшими, чем мы
есть в самом деле.
— Да, соловей, он
пел, а мы росли: он нам все рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной
будем живы — мы забудем многое, все, но этого соловья, этого вечера, шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и
есть, первый и
лучший шаг его — и я благодарю Бога за него и благодарю вас обеих, тебя, мать, и вас, бабушка, что вы обе благословили нас… Вы это сами думаете, да только так, из упрямства, не
хотите сознаться: это нечестно…
Как у всех
лучших французских intellectuels, у него
было отталкивание и даже отвращение к окружающему буржуазно-капиталистическому миру, он
хотел новой жизни,
хотел омолодиться.
— Одежу самую
лучшую дам: и черкеску, и сапоги, хоть жениться. Кормить
буду, как князей. А коли
хотят жить вместе — пускай живут в сарае. А колодку нельзя снять — уйдут. На ночь только снимать
буду. — Подскочил, треплет по плечу. — Твоя хорош, моя хорош!
— Я думал об этом, Надежда Васильевна, и пришел к тому убеждению, что самое
лучшее будет вам отправиться в Гарчики, на мельницу. У Привалова там
есть хорошенький флигелек, в котором вы отлично можете провести лето. Если
хотите, я переговорю с Сергеем Александрычем.
Обед
был хотя и обыкновенный, но все
было приготовлено с таким искусством и с таким глубоким знанием человеческого желудка, что едва ли оставалось желать чего-нибудь
лучшего.
— Да, тут вышла серьезная история… Отец, пожалуй бы, и ничего, но мать — и слышать ничего не
хочет о примирении. Я пробовал
было замолвить словечко; куда, старуха на меня так поднялась, что даже ногами затопала. Ну, я и оставил. Пусть сами мирятся… Из-за чего только люди кровь себе портят, не понимаю и не понимаю. Мать не скоро своротишь: уж если что поставит себе — кончено, не сдвинешь. Она ведь тогда прокляла Надю… Это какой-то фанатизм!.. Вообще старики изменились: отец в
лучшую сторону, мать — в худшую.
— Ничего, разумеется. Это самый
лучший ответ. Да вы, стало
быть,
хотите жить в его доме?
Я давеча и крикнуть даже
хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама
есть самое
лучшее мое оправдание на все ее обвинения.
Мысль
была обидная и расстраивала писаря,
хотя благодаря разговору с Ермилычем у него явилась слабая надежда на что-то
лучшее, на возможность какого-то выхода.
— Какая же тут ошибка? Жена ваша и капитал, значит, ваш, то
есть тот, который вы положите на ее имя. Я могу вам и духовную составить… В
лучшем виде все устроим. А там векселей выдавайте, сколько
хотите. Это уж известная музыка, тятенька.
Именно оттого, что я в фельетоне"Библиотеки для чтения"
был как бы преемником Писемского, я и воздерживался от всякой резкой выходки, от всего, что могло бы поставить меня в неверный и невыгодный для меня свет перед читателем,
хотя бы и не радикально настроенным, но уважающим
лучшие литературные традиции.
В репертуаре русского театра не
было перемены к
лучшему. Островский ставил по одной пьесе в год и далеко не
лучшие вещи, к которым я как рецензент относился — каюсь —
быть может, строже, чем они того заслуживали, например,
хотя бы к такой вещи, как"Лес", которую теперь дают опять везде, и она очень нравится публике.
— У нас теперь, — хвастался мещанин заезжему человеку, —
есть купец Никон Родионович, Масленников прозывается, вот так человек! Что ты
хочешь, сейчас он с тобою может сделать;
хочешь, в острог тебя посадить — посадит;
хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгам отодрать, — тоже сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет, а ты ее, эту записочку, только представишь, — сичас тебя в самом
лучшем виде отделают. Вот какого себе человека имеем!
— Вот видишь ли? ты уж вполовину и вылечен. Только правда ли это? ты, кажется, еще сердишься. Впрочем, презирай, презирай: это самое
лучшее в твоем положении. Я
хотел было сказать кое-что… да нет…
Между тем как дело шло на пульку, неутомимая Пелагея принесла на маленький столик поднос с графином и стаканчиками на ножках, потом тарелку с селедками, пересыпанными луком. Селедки
хотя и
были нарублены поперек, но, впрочем, не лишены ни позвоночного столба, ни ребер, что им придавало особенную, очень приятную остроту. Игра кончилась мелким проигрышем и крупным ругательством между людьми, жившими вместе целый бостон. Медузин
был в выигрыше, а следовательно, в самом
лучшем расположении духа.
Ужели же,
хотя в виду того, что простец съедобен, — что он представляет собою
лучшую anima vilis, [«гнусную душу», то
есть подопытное животное (лат.)] на которой может осуществляться закон борьбы за существование, — ужели в виду хоть этих удобств найдется себялюбец из «крепких», настолько ограниченный, чтобы желать истребления «простеца» или его окончательного обессиления?
Напрасно
буду я заверять, что тут даже вопроса не может
быть, — моего ответа не
захотят понять и даже не выслушают, а
будут с настойчивостью, достойною
лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
— Все лучше; отпустит — хорошо, а не отпустит — ты все-таки обеспечен и поедешь… Маша мне сказывала, что ты
хочешь быть ученым, — и
будь!.. Это
лучшая и честнейшая дорога для всякого человека.
Наукообразная философия
хотела бы поставить доказательство на место познавательной любви, во всем и всегда она требует доказательств, что истина познавательной любви
есть лучшая и единственная истина.
— Боярин! — вскричал Перстень, и голос его изменился от гнева, — издеваешься ты, что ли, надо мною? Для тебя я зажег Слободу, для тебя погубил своего
лучшего человека, для тебя, может
быть, мы все наши головы положим, а ты
хочешь остаться? Даром мы сюда, что ли, пришли? Скоморохи мы тебе, что ли, дались? Да я бы посмотрел, кто бы стал глумиться надо мной! Говори в последний раз, идешь али нет?
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить он меня не может — он любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему
было бы больно, если бы
лучшая подруга его жены
была одета хуже ее. И при этом он так
был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что
хотя мало-мальски касается графини.
В обществе, руководимом желанием справедливости, никто не
хотел бы творитьнесправедливостей; в самом же
лучшем государственном устройстве
было бы так, что никто не
хотел бы терпеть несправедливостей.
Выгода служения богу перед служением людям та, что перед людьми невольно
хочешь выказаться в
лучшем свете и огорчаешься, когда тебя выставляют в дурном. Перед богом ничего этого нет. Он знает тебя, каков ты, и перед ним никто тебя ни восхвалить, ни оклеветать не может, так что тебе перед ним не нужно казаться, а нужно только
быть хорошим.
— Что ж, если я
хочу, если это доставляет мне удовольствие? — отвечала она, и когда кушанье
было подано, села рядом с ним, наливала ему горячее и переменяла даже тарелки. Петр Михайлыч тоже не остался праздным: он собственной особой слазил в подвал и, достав оттуда самой
лучшей наливки-лимоновки, которую Калинович по преимуществу любил, уселся против молодых людей и стал смотреть на них с каким-то умилением. Калиновичу, наконец, сделалось тяжело переносить их искреннее радушие.
— Какие бы они ни
были люди, — возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч, — а все-таки ему не следовало поднимать носа. Гордость
есть двух родов: одна благородная — это желание
быть лучшим, желание совершенствоваться; такая гордость — принадлежность великих людей: она подкрепляет их в трудах, дает им силу поборать препятствия и достигать своей цели. А эта гордость — поважничать перед маленьким человеком — тьфу! Плевать я на нее
хочу; зачем она? Это гордость глупая, смешная.
— Вы поняли, — продолжал он, — что, став женою Алеши, могли возбудить в нем впоследствии к себе ненависть, и у вас достало благородной гордости, чтоб сознать это и решиться… но — ведь не хвалить же я вас приехал. Я
хотел только заявить перед вами, что никогда и нигде не найдете вы
лучшего друга, как я. Я вам сочувствую и жалею вас. Во всем этом деле я принимал невольное участие, но — я исполнял свой долг. Ваше прекрасное сердце поймет это и примирится с моим… А мне
было тяжелее вашего, поверьте!
Я много слышал таких рассказов, надоели они мне,
хотя в них
была приятная черта, — о первой своей «любви» почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это
было самое
лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и
было хорошо.
Вращаясь в кружке тревожных и беспристальных людей, Висленев попал в историю, которую тогда называли политическою,
хотя я убеждена, что ее не следовало так называть, потому что это
была не более как ребяческая глупость и по замыслу, и по способам осуществления; но, к сожалению, к этому относились с серьезностью, для которой без всякого труда можно бы указать очень много гораздо
лучших и достойнейших назначений.
— Да, но вы, конечно, знаете, что встарь с новым человеком заговаривали о погоде, а нынче начинают речь с направлений. Это прием новый,
хотя, может
быть, и не самый
лучший: это ведет к риску сразу потерять всякий интерес для новых знакомых.
Я решил, что, если ближайший день не переменит всей этой злобной нечистоты в
хотя бы подобие спокойной жизни, — самое
лучшее для меня
будет высадиться на первой же остановке.
Они сами
хотят создать
лучший мир, в котором не
будет таких несправедливостей и страданий.
И
хотя, может
быть,
были беднее своих соседей, но все же смутная память о каком-то
лучшем прошлом держалась под соломенными стрехами лозищанских хат.
Народ когда-то точно исповедовал нечто подобное тому, что исповедует теперь церковь,
хотя далеко не то же самое (в народе, кроме этого изуверства икон, домовых, мощей и семиков с венками и березками, всегда
было еще глубокое нравственное жизненное понимание христианства, которого никогда не
было во всей церкви, а встречалось только в
лучших представителях ее); но народ, несмотря на все препятствия, которые в этом ставило ему государство и церковь, давно уже пережил в
лучших представителях своих эту грубую степень понимания, что он и показывает самозарождающимися везде рационалистическими сектами, которыми кишит теперь Россия и с которыми так безуспешно борются теперь церковники.
Потом внушается воспитываемому, что при виде всякой церкви и иконы надо делать опять то же, т. е. креститься; потом внушается, что в праздники (праздники — это дни, в которые Христос родился,
хотя никто не знает, когда это
было, дни, в которые он обрезался, в которые умерла богородица, в которые принесен крест, в которые внесена икона, в которые юродивый видел видение и т. п.), в праздники надо одеться в
лучшие одежды и идти в церковь и покупать и ставить там свечи перед изображениями святых, подавать записочки и поминания и хлебцы, для вырезывания в них треугольников, и потом молиться много раз за здоровье и благоденствие царя и архиереев и за себя и за свои дела и потом целовать крест и руку у священника.
Если я принадлежу к меньшинству угнетателей, невыгоды неподчинения требованиям правительства
будут состоять в том, что меня, как отказавшегося исполнить требования правительства,
будут судить и в
лучшем случае или оправдают, или, как поступают у нас с менонитами, — заставят отбывать срок службы на невоенной работе; в худшем же случае приговорят к ссылке или заключению в тюрьму на два, три года (я говорю по примерам, бывшим в России), или, может
быть, и на более долгое заключение, может
быть, и на казнь,
хотя вероятие такого наказания очень малò.
Благодарю за известие о водворении Бакунина в доме
Лучших. Хорошо знать его на хороших руках, но я
хотел бы, чтоб ты мне сказал, на ком он затевает жениться? Может
быть, это знакомая тебе особа — ты
был дедушкой всех томских невест. И я порадовал бы его матушку, если б мог сказать ей что-нибудь положительное о выборе ее сына. Неизвестность ее тревожит, а тут всегда является Маремьяна. [Речь идет об M. А. Бакунине. Об этом — и в начале следующего письма.]
Вам представляется право распорядиться, как признаете
лучшим: может
быть, эту рукопись купит книгопродавец; может
быть,
захотите открыть подписку и сами
будете печатать?
Обе девочки, княжна Людмила и Таня, любили прикладываться глазами к этим чистым прогалинам оконных стекол и любоваться меблировкой апартаментов,
хотя лучшие вещи, как-то: бронза и штофная мебель
были под чехлами, но,
быть может, именно потому они казались детскому воображению еще красивее. Одним словом, дом в Луговом приобрел в их глазах почти сказочную таинственность.
— До свиданья, до
лучших времен… Простите, князь, что,
быть может, я невольно действовала не так, как вы бы того
хотели.
— Да, хорошо Гусаку говорить о терпении… А кто у меня вчера два
лучших пера вытащил из хвоста? Это даже неблагородно — хватать прямо за хвост. Положим, мы немного поссорились, и я
хотел Гусаку проклевать голову — не отпираюсь,
было такое намеренье, — но виноват я, а не мой хвост. Так я говорю, господа?